Никита Павлович Симонян родился 12 октября 1926 года; к столетию со дня его рождения футбольная история вновь обращается к человеку, без которого невозможно представить советский, российский и армянский футбол.
Симонян появился на свет в Армавире, а детство провел в Сухуми, где футбол очень быстро стал для него не увлечением, а естественной частью жизни. В 1949 году он перешел в московский «Спартак» и провел за красно-белых 11 сезонов. За это время форвард стал одной из главных фигур советского нападения: четыре раза выигрывал чемпионат СССР, дважды брал Кубок страны, трижды становился лучшим бомбардиром чемпионата.
Его спартаковский рекорд сохранил особое значение: 133 гола в 213 матчах до сих пор оставляют Симоняна лучшим бомбардиром «Спартака» за всю историю клуба.
За сборную СССР он сыграл 20 матчей и забил 10 мячей. В 1956 году Симонян стал олимпийским чемпионом в Мельбурне, а в 1958 году выступил на первом для советской команды чемпионате мира в Швеции. Именно он забил первый гол сборной СССР в истории мировых первенств — в матче против Англии.
После игровой карьеры Симонян не ушел из футбола. Он дважды приводил «Спартак» к золоту чемпионата СССР — в 1962 и 1969 годах. Но отдельное, особенно важное место в его тренерской биографии занимает ереванский «Арарат». В 1973 году команда под его руководством впервые стала чемпионом СССР и одновременно выиграла Кубок страны. Этот «золотой дубль» остался одним из высших достижений армянского футбола.
Позднее Симонян работал со сборной СССР, тренировал «Черноморец», занимал ответственные посты в Федерации футбола СССР и Российском футбольном союзе. С 1992 года он был первым вице-президентом РФС и продолжал служить игре, которой посвятил всю жизнь.
Никита Павлович Симонян ушел из жизни 23 ноября 2025 года, не дожив до 100-летия меньше года. Его наследие измеряется не только титулами, рекордами и победами. Оно осталось в футбольной культуре, в памяти болельщиков, в судьбах игроков и в связи поколений Армении и России.
Среди наград Симоняна было множество медалей и орденов. Особое значение для него имел армянский Орден Почета. На церемонии награждения он говорил, что чувствует себя стопроцентным армянином: его родители, армяне из Ардвина, бежали от геноцида, а отец был большим патриотом. Симонян подчеркивал, что для него было честью возглавлять «Арарат» в 1973 году, и с благодарностью вспоминал, как Армения встретила ту победу.
Сухуми, двор и первый футбольный мир
В воспоминаниях Симоняна футбол детства не имел точной даты начала. Он признавался, что не мог бы назвать свой первый удар по мячу: для мальчишек его поколения игра была такой же естественной, как дыхание. Зато он точно помнил место — Сухуми, куда семья переехала из Армавира, когда ему было четыре года.
Стоило маленькому Никите выйти за ворота, как он оказывался на перекрестке Могилевской и улицы Кирова, где местные мальчишки постоянно гоняли мяч. Сначала он, возможно, лишь бегал за улетевшим мячом и радовался возможности разок ударить по нему, а затем незаметно стал одним из участников дворовых матчей.
По характеру он был тихим и застенчивым, но на поле преображался. Поняв главную цель игры — забить, он упрямо тянулся к воротам. Позднее Симонян задавался вопросом, не тогда ли в нем начал формироваться будущий форвард.
Играли везде: на мостовой у дома, где до войны редко появлялись машины, на школьной площадке, на пустыре в центре города. Позднее там появился сквер и здание Совета Министров Абхазии. Команды постоянно менялись, но всегда были многонациональными: русские, абхазцы, армяне, украинцы, греки. Общим языком улицы был русский, и дома Никита тоже чаще говорил по-русски, чем огорчал отца.
Отец напоминал ему, что родной язык нужно знать. Уже взрослым, особенно во время работы в Армении, Симонян часто возвращался к этим словам и старался наверстать упущенное. Для него знание языка, истории народа и собственных корней стало способом лучше понять семью, родителей, дом и самого себя.
Семья по довоенным меркам была небольшой: отец Погос Мкртычевич, которого соседи часто называли Павлом Никитичем, мать Варсеник Акоповна, младшая сестра Нина и сам Никита. Но в доме жили и родственники: бабушка по отцу, тети Ермония и Мерон, двоюродные братья Петр и Акоп. Почти всегда гостил кто-то из родни. Отец помогал близким и дальним родственникам, часто повторяя, что детей надо ставить на ноги.
На его долю выпали тяжелые испытания. Родившись в Турции, он пережил ужасы геноцида армян и в 1915 году, когда началось массовое истребление армян, бежал в Россию. Пережитое сделало его особенно внимательным к чужой беде, в том числе к репатриированным армянам, которые в 1920-е годы возвращались в Советский Союз из разных стран.
Отец Симоняна был сапожником, точнее чувячником: шил чувяки — недорогую и востребованную обувь того времени. Этим ремеслом он кормил семью и хотел приучить к нему сына, но, увидев, что Никиту не интересуют инструменты, заготовки и дратва, не стал заставлять.
У мальчика были одежда, обувь и иногда гривенник на кино. Если афиши сообщали о фильме «Вратарь», пропустить сеанс было невозможно. Ребята смотрели картину столько раз, сколько ее показывали. В летних кинотеатрах без крыши они могли попасть под ливень, но больше всего боялись не дождя, а того, что показ остановят до сцены, где Кандидов отражает страшный пенальти.
Уже взрослым Симонян понимал, насколько наивным был фильм и как мало актеры, игравшие футболистов, походили на настоящих игроков. Он удивлялся, почему в кино о футболе не приглашали реальных футболистов: по его мнению, так экранная игра стала бы правдивее. Но «Вратарь» все равно оставался для него дорогой картиной — воспоминанием о ранней поре советского спорта и о детской вере в Антона Кандидова, якобы пропустившего за всю жизнь всего один мяч.
Рядом в Сухуми рос и свой будущий «Кандидов» — Володя Маргания, который позже будет защищать ворота тбилисского «Динамо». А во дворе у близкого друга Павла Сичинавы ребята играли не только в футбол, но и в волейбол, пробовали баскетбол. Шурка Седов был настолько хорош в баскетболе, что его потом приглашали в тбилисское «Динамо» и другие команды мастеров, хотя он остался в Сухуми и стал школьным преподавателем.
И все же главным был мяч. Во дворе отрабатывали обводку, удары, устраивали такой шум, который сегодня взрослые вряд ли бы терпели. Но родители и соседи относились к этому спокойно, иногда разве что закрывали окна. Симонян считал, что тогдашние дети росли свободнее: взрослые меньше контролировали их жизнь и меньше пытались заранее расписать ее по правилам.
Постепенно именно Никита и Павел стали организаторами матчей — улица против улицы, район против района. А затем Сухуми стал им тесен.
Как «Крылья Советов» увезли Симоняна в Москву
В конце 1945 года в Сухуми приехали футболисты московских «Крыльев Советов». Вместе с командой мастеров были юноши, только что выигравшие первенство Москвы. Отдых у них получился условным: в теплом зеленом городе зимой футболисты не могли просто лежать у моря и быстро включились в тренировки.
Тренировок оказалось мало — москвичам хотелось сыграть. Тренеры «Крыльев» договорились с сухумским «Динамо» о трех товарищеских матчах: двух юношеских и одном взрослом. Сухумские юноши неожиданно победили 3:1 и 1:0, а все четыре гола забил Симонян.
Он уже выступал и за юношей, и за взрослых, поэтому вышел и в матче мужских команд. Игра завершилась вничью 1:1, а единственный мяч сухумцев снова оказался на его счету. Для самого Симоняна это было поводом для тихой гордости, а для москвичей — серьезным сигналом: юный форвард решил исход сразу трех встреч, пусть и товарищеских.
Именно эти голы открыли ему дорогу в большой футбол. Вскоре один из игроков «Крыльев» передал, что тренеры ждут его в гостинице «Абхазия». В номере Симоняна встретил Владимир Горохов и прямо предложил ехать в Москву играть за команду, выступающую в первенстве страны.
Для юного футболиста это прозвучало почти невероятно. Горохов, убеждая его, сказал, что сделает из него второго Боброва. Симонян понимал масштаб сравнения: Всеволод Бобров недавно блистал в Англии в составе московского «Динамо» и забил 24 мяча в последнем чемпионате страны. Сам Никита считал, что до Боброва ему очень далеко.
Окончательное решение зависело от родителей. Домой к Симонянам пришли Горохов и старший тренер «Крыльев Советов» Абрам Дангулов — человек доброжелательный, внимательный и интеллигентный. Отец Никиты хорошо разбирался в людях, тренеры произвели на него хорошее впечатление, но он был против того, чтобы сын занимался только футболом. Он настаивал: нужно учиться и получать профессию.
Тренеры убеждали, что в Москве много институтов и все будет зависеть от самого Никиты. Отец посмотрел на сына, тот кивнул, но после разговора никто за ним сразу не приехал. Приглашение стало казаться несбывшимся: взбудоражили и уехали.
Все изменилось, когда в доме появилась стройная незнакомая женщина и сообщила, что приехала из Москвы за Никитой. Это была Елена Лукатина, известная спортсменка, чемпионка страны по гребле. Она оказалась в Сухуми в командировке, и ей поручили взять юного футболиста с собой.
Мать быстро собрала его нехитрые вещи. Дорога в Москву была долгой: с каждым километром поезд увозил Симоняна из южной мягкой зимы в настоящие морозы. Но холод тревожил меньше, чем мысли о будущем. В родном городе он был заметным форвардом, а в Москве становился новичком среди мастеров. Возвращаться ни с чем ему очень не хотелось.
Перед отъездом вопрос будущей профессии действительно был открыт. Симонян только окончил школу. Отец уже понял, что ремесло сапожника сына не привлекает, зато младший брат отца Ангин продолжал убеждать его в надежности своего дела. У Ангина была мастерская, патент на легкие чувяки разных моделей и обувь из расслоенных автомобильных покрышек: брезентовый верх и резиновая подошва. В народе такую прочную обувь называли «Сухум-Сочи» — она будто выдерживала путь до Сочи длиной 170 километров.
Во время войны и после нее многие сухумские мальчишки ходили в таких башмаках. Летом ноги в них горели, зато осенью и зимой обувь спасала. Позднее подобные башмаки вошли и в художественную литературу: у Фазиля Искандера они появились под названием «Мухус-Сочи», но по признакам напоминали изделие Ангина.
Большим авторитетом для Симоняна был дядя Ваня, Иван Павлович, брат матери и адвокат. Он помогал племяннику понять собственные склонности. Никита любил литературу, историю, много читал, хорошо писал диктанты по русскому языку, хотя не всегда знал правила. Дядя Ваня советовал ему подумать о юриспруденции и учебе в Тбилиси, и эта мысль Симоняну нравилась.
Была и музыка. Он мог часами слушать радио, стараясь не пропускать 5-ю и 6-ю симфонии Чайковского, симфонии и сонаты Бетховена. Дядя Карлуша говорил, что у Никиты хороший слух и музыкальная память. Позднее Симонян допускал, что мог бы стать музыкантом, если бы рядом вовремя оказался человек, способный направить его. Но дядя Карлуша умер рано, а семейный оркестр после его похорон постепенно замолчал.
При всех возможных дорогах одно Симонян знал твердо: чем бы он ни занялся, футбол из жизни не уйдет. Он хотел не просто время от времени надевать форму и выходить размяться, а играть рядом с мастерами.
Первый сезон в Москве и арест отца
В Москве Симоняна сразу привели во Дворец «Крылья Советов» и представили команде. Со многими игроками он уже был знаком по сухумским матчам. Но встреча с Петром Дементьевым, знаменитым Пекой, заставила его оробеть: перед ним был настоящий футбольный авторитет.
Тренировки быстро показали разницу между дворовой свободой и профессиональной дисциплиной. В Сухуми занятия проходили по желанию: устал — отдохнул, захотел — опоздал или не пришел. В Москве он был новичком, мальчишкой среди опытных игроков. Команда приняла его доброжелательно, а Дементьев, несмотря на замкнутость, подходил, подсказывал и повторял, что способности есть, но нужно учиться.
Чемпионат страны начинался в апреле. Первый матч «Крыльям Советов» предстояло провести против минского «Динамо» в Сухуми. Для Симоняна это было радостью и волнением одновременно: он ехал к родным и друзьям, но должен был доказать, что не потеряется среди мастеров.
В день игры в гостиницу пришел обеспокоенный двоюродный брат Иван. Он отвел Никиту в сторону и сообщил, что в доме Симонянов прошел обыск. Ничего предосудительного не нашли, но отца все равно арестовали и увели.
Вскоре бывший партнер Симоняна по сухумскому «Динамо», работавший в МВД Абхазии, тайно объяснил происходящее: обыск и арест отца были способом заставить Никиту перейти в тбилисское «Динамо». Он предупредил, что после матча задержать могут и самого футболиста, чтобы отправить его в Тбилиси.
Симонян сразу рассказал обо всем руководству команды. Ситуация казалась дикой, настроение было тяжелым, но нужно было выходить на поле. Капитан «Крыльев» Владимир Егоров, впоследствии известный хоккейный специалист, успокоил его: команда не даст его в обиду и не позволит увезти.
Первый матч чемпионата СССР «Крылья Советов» выиграли 1:0, а единственный гол забил Симонян. По ходу игры он получил травму, но поле не покинул. После финального свистка партнеры плотным кольцом окружили его и проводили в гостиницу, стараясь не допустить задержания.
Было решено, что Симонян вместе с Абрамом Дангуловым сразу уедет в Сочи, не дожидаясь всей команды. Сам Никита переживал за отца, но его убедили: присутствие в Сухуми только осложнит ситуацию. Если он уедет, отца должны отпустить, ведь реальных оснований для ареста нет.
Отца освободили через два дня. От него требовали убедить сына перейти в тбилисское «Динамо». Но чувство собственного достоинства оказалось сильнее давления. Он ответил, что сын будет играть за ту команду, которую выберет сам, а за ним самим вины нет и он готов сидеть сколько угодно.
«Захочешь — будешь Симонишвили»
Осенью, после окончания чемпионата, Симонян приехал домой отдохнуть. Через несколько дней к нему явился незнакомый человек и передал просьбу министра МВД Абхазии зайти в министерство.
Разговор начался издалека. Министр спрашивал, почему воспитанник грузинского футбола оказался в Москве, а затем объяснил, что у руководства Грузии есть мнение: Симонян должен выступать за команду республики. Для дальнейшего разговора ему предложили поехать в Тбилиси.
Он вышел подавленным. Весенняя история с обыском и арестом отца еще была свежа в памяти, а вокруг рассказывали и о других случаях, когда людей без оснований арестовывали или высылали за пределы республики. Дома его стали уговаривать съездить: отказ мог обернуться худшими последствиями.
На вокзале в Тбилиси Симоняна встретил уже знаменитый тогда Борис Пайчадзе и сказал, что их ждут. Никита думал, что речь идет о руководителях тбилисского «Динамо», но оказался в солидном кабинете у руководящего работника МВД республики.
Разговор был прямым. Собеседник убеждал его, что жить в Москве незачем, напоминал, что он армянин, говорил о близости армян и грузин и о том, что кавказцы должны держаться вместе. Симонян отвечал, что в московской команде к нему относятся хорошо, что за год в столице он не почувствовал неуважения ни к себе, ни к армянам или грузинам, и не ощущает разницы между собой и русскими товарищами.
Когда давление усилилось, Симонян стал искать способ уйти из кабинета и выбраться из Тбилиси. Он сказал, что должен съездить в Москву, объясниться с руководством команды и забрать документы. В ответ услышал, что ничего не нужно: ему сделают новый паспорт, а при желании он станет Симонишвили.
«Я хочу остаться Симоняном».
Эта фраза сняла напряжение лишь на время: хозяин кабинета назвал свои слова шуткой. В итоге договорились, что Симонян съездит в Сухуми и через несколько дней вернется в Тбилиси. Борис Пайчадзе проводил его на вокзал.
Ночь в поезде прошла без сна. Нужно было принимать решение, а больше всего он переживал за родителей. После ареста отца Симонян остро почувствовал, насколько беззащитным может быть человек перед произволом. Но он пытался убедить себя, что справедливость где-то должна существовать и что, вероятно, ее можно найти в Москве.
Дома он рассказал родителям все: и о разговоре, и о своих сомнениях. Они поняли его и поддержали. По их словам, нельзя было подвести людей, которые раньше пригласили его и тепло приняли. А с семьей, возможно, все обойдется. Симонян купил билет на первый проходящий поезд, забрался на третью полку и почти не спускался до самой Москвы.
Позднее он рассказывал эту историю грузинским друзьям в Тбилиси и спрашивал, не воспримет ли кто-то такой рассказ как оскорбление национальных чувств. В ответ услышал, что дело было не в народе и не в чувствах, а во времени. Симонян соглашался: эпоха была сложной и противоречивой. Ему повезло — футбольные амбиции утихли, его и родителей оставили в покое. Но он помнил, как тяжело прошлись по судьбам людей беззаконие культа и самоуправство приспешников Берия, и считал важным, что все это удалось преодолеть.
